1.    Мы

Чёрное. Всё чёрное. Первобытно пустое. Нет границ. Нет направлений. Нет времени. Нет опоры. Но есть я. Есть мы. Есть точка света, и я-мы устремляемся в неё.

 

Я проснулась. Мы проснулись.

Тяжело, очень тяжело открыть глаза. Страшно. В воображении тело всё ещё висит в черноте и не имеет ничего вокруг кроме недостижимой точки света. В любом случае обманывать мозг дрёмой – плохая идея, поэтому глаза нужно открыть и встретиться с реальностью.

Свет бьет осколками стекла. Приходится вновь зажмуриться и терпеть радужные разводы – всё лучше тьмы, из которой удалось вырваться лишь чудом. Медленно глаза привыкают к бьющему в них свету и взирают на мир без боли.

Нас окружают предметы. Я знаю их названия и могу вырвать из памяти их предназначение. Стол, стул, исписанная бумага, ручки, компьютер, осколки стекла. Всё валяется на полу, хотя уверена: этим предметам здесь не место, как и мне.

Встать оказывается не легче, чем открыть глаза.  Всё начинает плыть и кружиться. Мне плохо. Нам плохо. Удается удержаться в вертикали только благодаря столу, на который я спешно опираюсь. Дурнота становится непреодолимой.

Тёмное вязкое нечто изливается на пол, обжигая глотку. Оно не имеет вкуса, запаха. Просто горячее и чёрное – призрак места, из которого мы бежали.

Вытираю губы и слезящиеся глаза. На ладонях чернота. Отвратный цвет, означающий «ничто» и ведущий в «никуда». Его ещё много во мне, и я пытаюсь избавиться от него, согнувшись пополам.

Мир постепенно оживает. Появляются звуки.

Удивительно, но ещё мгновение назад мы не слышали этого пронзительного воя сирены. Ничего хорошего подобный звук означать не мог.

В голове мелькают картинки извержений вулканов, землетрясений, наводнений, взрывов атомных электростанций и бомб. Из-за чего звучала сирена сейчас – не ясно. Не вижу окон, чтобы узнать о состоянии природы или рассмотреть приближающуюся опасность. Нас окружают голые стены. И мы не можем смотреть сквозь них.

Нужно уходить. То, что заставило людей включить сирену, могло быть опасным и для меня.

Босые пятки давят осколки и орошают пол чёрно-красными каплями. Уверена, это должно принести мне боль, но я ничего не чувствую. Всё странно. И эта дверь передо мной не такая, какой я ожидала её увидеть. Она не деревянная, у неё нет ручки. 

Прикосновение пачкает стерильно-белую поверхность, рисует разводы мрачной краской.

Слева панель с алым огоньком. И местом для ладони.

Чуть хмурюсь: моя ладонь не подходит. С противным звуком, перекричавшим сирену, индикатор выдает красный вместо нужного зеленого света.

Это… злит! Это злит нас!

Как плохо: первая сильная эмоция, которую мы испытываем – злость. Раздражение от невозможности справиться с простой по сути задачей – выйти из комнаты. Эмоция опаляет разум и превращается во вспышку ярости.

Происходит неожиданное (или ожидаемое?): дверь сносит с нашего пути.

Это смущает меня. Будто случившееся ненормально, как и чёрная жижа, сочащаяся вперемешку с кровью из ран. Но у меня нет времени задумываться о противоречиях. Нужно уходить.

Коридор. Белый. Больница? Мы больны?

Это многое бы объяснило нам. И черноту, и темноту и странную рябь противоречий в голове, и невозможность сконцентрироваться на воспоминаниях. Но если мы больны, то где тот, кто должен был нас лечить?

Вокруг все тот же бардак: листы бумаги, осколки стекла, упавший стол, книги на полу. И никого живого.

С хрипом обрывается гул сирены и наступает оглушающая тишина.

На мгновение мне становится не по себе. Кто включил сирену, и кто выключил её? Где все? И кто эти все?

Отодвигаю эти вопросы и встаю перед более прозаичным: направо или налево?

Обе стороны выглядят одинаково покинутыми и не сулят ничего плохого. Однако сейчас, в тишине, удается услышать странный звук. Будто раковина засорилась и булькает, хрипит в попытках избавиться от воды в трубе.  

Налево.

Я медленно иду на звук. Чем дальше, тем больше красок появляется в коридоре. Красных оттенков. Стены, пол, потолок – все в пятнах, смазанных потёках и лужах.

Скользко.

Нам не страшно. Красное не вызывает отвращения. Но мы испытываем растерянность от количества нового цвета. И запаха. Да, мы начинаем чувствовать запахи. Соленые, горькие, металлические. С каждым шагом они ощущаются всё сильнее.

Мы находим источник звуков. Это человек. Раненный, слабый, умирающий. Мужчина с разорванным боком. Мы видим его, когда коридор изгибается вправо. И испытываем противоречивые эмоции. Равнодушие и печаль. Колеблемся целую минуту. Тратим время, осматривая залитый красным коридор. Затем смотрим на человека. Увидев нас он хрипит громче, делает неловкую попытку отползти, смотрит с ужасом.

Хмурюсь, не одобряю поведение человека. Я слаба и поэтому ОН поднимает его над землей. Мужчина дёргается в последний раз и замирает. А мы продолжаем идти вперёд, словно хищник, несущий добычу. В голове странно пусто. Кажется, мы всё ещё растерянны из-за нашего выхода из тьмы и окруживших нас странностей.

Пришлось потребовать от себя знаний. Чужих, смытых, уже забытых. Воскресить, дорисовать и использовать. Теперь я знаю, где здесь место, в котором можно помочь человеку. Однако я все еще не знаю, что же это за ЗДЕСЬ. Больше половины памяти стерто. Неприятная новость.

Коридор. Множество дверей по его бокам. Красное и… черное. Сочетание заставило перевести взгляд на наши раны. Из них сочилось красное вперемешку с черным. Не смешиваясь и гармонируя.

Медицинский пункт был пуст. Как и везде в нём не было окон. Но в нём был запас крови. Какая кровь нужна человеку?

Нагнулась и лизнула огромную рану на его боку. Красное начало течь с подбородка, а внутри болезненно затянуло. Облизываюсь. Спешно возвращаю мысли на прежний лад. Нахожу в холодильнике кровь, такую же по вкусу, и делаю человеку капельницу.

Хмурюсь, вновь погружаясь в чужие знания и снимаю с человека одежду. Перевязываю, обрабатываю раны. Делаю всё машинально, мыслями же я глубоко в себе.

Внезапно раздается новый звук. Это не сирена и не человеческий хрип, кто-то ещё есть в коридорах, и оно двигается к медицинскому пункту. Крик боли, крик удовлетворения, крик желания.

Вынырнув из мыслей я бросаю перевязку незаконченной и кидаюсь к двери. Одно наше движение – и панель вырвана. А дверь загорожена широким шкафом. Сердце стучит непривычно громко и часто. Это начинает беспокоить ЕГО и он проверяет меня. Мы в порядке, просто испугались нежданного гостя.

От шума раненный человек начинает приходить в себя. Несмотря на полученные травмы, он находит силы вернуться в сознание и открыть глаза. Это приносит мне радость. Однако его взгляд, полный ужаса, делает меня грустной.

— Не подходи, — хрипит человек. Он с трудом поднимает руку и будто пытается отмахнуться, но сил едва хватает вновь не упасть в забвение. Он в поисках оружия ощупывает себя, но находит вместо кобуры повязки. Вместо ножа – нить капельницы, дарующей ему чью-то кровь. И тогда он начинает искать того, кто оказал ему помощь, но находит взглядом только нас.

Мы смотрим на него с любопытством.

Машинально складываю руки на груди и чуть наклоняю голову в бок. Такие простые телодвижения заставляют спасенного человека остолбенеть. Он ещё не верит, но спрашивает:

— Это ты… ты спасла меня?

Набираю в грудь воздуха, но понимаю, что мне тяжело ответить словами, поэтому просто киваю.

Мужчина ошеломлён. Он лихорадочно облизывает бледные губы и не сводит с меня взгляда. Его сердце стучит громко и часто, от страха за свой разум и от непонимания происходящего.

— Что происходит? — спрашивает он себя.

— Нам тоже интересно узнать это.

Я пугаюсь своего голоса сильнее, чем вжавшийся в стену человек. Голос не принадлежит мне. Он слишком холодный, пугающий и отталкивающий. Не смотря на то, что я раскрываю рот, голос будто режет грань мира откуда-то со стороны: резкий, громкий, бьющий по барабанным перепонкам. Этот голос не мог принадлежать мне. Это был ЕГО голос.

Закрываю рот руками опасаясь желания вновь заговорить. Мы растеряны. Но я полна желания понять.

Убираю руку ото рта и пытаюсь сказать ещё что-то. Но мой рот закрывает уже ЕГО рука. Холодная, гладкая трехпалая кисть с длинными пальцами. Кисти появившаяся из воздуха, будто марионетки на веревочках, скользили в пространстве не имея опор.

Человек издал едва ли не предсмертный хрип, увидев ЕГО кисть. Вжался в стену до боли в костях и часто задышал.

Мы видим, как плохо человеку и ещё три кисти приближаются к нему, желая опрокинуть на кровать и не дать вредить себе. Он должен успокоиться и ответить на наши вопросы. Но наше желание успокоить ведёт к противоположному результату – и мы оставляем попытки.

Плавающие в воздухе кисти трехпалых рук пропадают из видимой реальности, а я сажусь в угол в ожидании, когда человек успокоится. Мы тоже пытаемся быть спокойны. Но то существо, что ходит по коридору, заставляет тревожиться: мы не желаем встречи с ним.

Спасенный нами мужчина медленно возвращает себе самообладание. Он растерян, как и мы. Это печалит нас: возможно, человек не сможет рассказать нам больше того, что мы узнали.

— Ты… ты… что ты такое?

Не такого вопроса я ожидала. Честно говоря, я не ожидала вопросов вообще. Думала, это будет моей прерогативой: спрашивать и узнавать, познавать новое и вспоминать старое.

Шевелю губами, будто знаю ответ. Поджимаю их, не в силах облечь мысли в слова. Погружаюсь в себя и спрашиваю ЕГО. Мы в затруднении ответить. Мотаю головой и морщу лоб. Нам даже думать о НАС сложно.

— Что ты такое? — повторяю его вопрос.

В этот раз слышу свой голос. Он идет из горла: холодный, не такой резкий, но также неприятный. В голову ударяет ассоциация с попугайчиком – птица тоже бездумно повторяет, но в отличие от нас не учится.

— Я? — мужчина не ожидал ответного вопроса, он даже ответа не ждал. Всё думал о нашей неразумности и невозможности. Будто мы бред. — Я человек.

Улыбаемся. Мы смеёмся. Очень неприятный и пугающий звук сдвоенного голоса.

— Человек? Есть ли у тебя «Я», человек? Кто ты, человек?

Мужчина немного расслабился. Несмотря на неприятный голос с ним вели диалог, а значит, не собирались убивать сразу. Такие мысли отпечатались на его лице.

— Солдат. Служу на этой станции уже пять лет. Мое имя Влад. В общем всё.

Ответ нас не удовлетворяет.

— Ты – это твоя должность и имя? Как странно, — моя голова вновь чуть наклоняется в бок, и её подпирает ЕГО рука.

— Может, и странно, — соглашается Влад и вновь задает ранее озвученный вопрос: — Скажи, кто ты?

— Мы! Здесь есть МЫ. Но мы не можем ответить. Мы ещё не знаем ответа.

Мужчина тоже остаётся неудовлетворённым нашими словами, как и мы его. Он даже не знает, как реагировать на услышанное. Пользуясь его растерянностью, я спрашиваю:

— Почему это место такое? Не такое, каким я должна его помнить. В нём совсем нет… жизни.

Реакция мужчины была странной.

Он едва не подскакивает на больничной койке. Впивается взглядом в меня и шепчет:

— Ты помнишь? 

О чем я-мы должны помнить, не успеваю узнать, в загороженную шкафом дверь кто-то скребётся. Громко, будто распарывает когтями обшивку. Шкаф качается.

Мы замираем в ожидании и слышим, как Влад ищет оружие. Мы не брали никакого оружия. Я вспоминаю о существовании орудий защиты, но не вижу в его наличии смысла. Постепенно растёт уверенность в бесполезности холодного и огнестрельного оружия против существа за дверью.

Нечто скребётся, шкаф качается, человек паникует, а мы спокойны.

Возле меня парят трехпалые холодные бледные кисти. На мгновение я уплываю в себя, стараясь понять: неужели это всё, что от НЕГО осталось. Как печально.

Из-за своей невнимательности пропускаю момент, когда валится шкаф и нечто опасное проникает в медодкабинет. Оно сбивает меня с ног и разевает уродливую пасть, из которой капает чёрное. В существо впиваются ЕГО кисти, но оно уже склонилось в желании оторвать клок моего лица. Ощущаю зловонное дыхание, вижу глубину пасти, но зубы существа скребут по чему-то твердому и не причиняют мне вреда.

Бью головой. Оно скулит. Кисти уже подняли существо с меня и прижали его к полу.

Встаю, успокаивая дыхание. Ощущаю, как руки дрожат, ощупывая лицо. Нет, кисти были не единственным, что от НЕГО осталось. На моём лице нечто холодное и гладкое, с разрезами для рта и глаз. Оно легко снялось и дало себя рассмотреть.

Маска. Такая же белая и гладкая, как кисти. Сразу понятно, что они принадлежат одному и тому же существу. Выражение лица маски кажется болезненным оскалом. Так бывает, когда кто-то улыбается через силу, когда в голове уже царит безумие.

Мы многое пережили, даже если пока не помним об этом.

Прислоняю маску к голове справа и она пристает будто измазана клеем. Теперь я ощупываю свое лицо. Оно… мягкое. Как и мои руки и тело.

Напавшая на нас тварь скулит. И я переключаюсь с изучения НАС на неё.

Существо похоже на собаку, насколько мне подсказывает память. У него четыре лапы, две руки, одна голова, и всё это покрыто густыми чёрными волосами. Челюстей у него четыре, и они раскрываются как лепестки цветка. Глаз восемь, все немного отличаются друг от друга и смотрят в разные стороны.  

Почему-то мне становится плохо от вида этого существа, и я отворачиваюсь. В отличие от меня ОН смотрит с любопытством. Когда ОН начинает разрывать существо на части, я ему не мешаю, испытывая брезгливое любопытство.

Лужа черноты растекается у ног.

— Это мерзко, — говорю.

ОН отвечает. Вновь этот бьющий по ушам скрежет, как если бы нечто пыталось пробраться в наш мир через подпространство. Затем тишина и голос начинает звучать лишь в моей голове.

Мы учимся общаться и понимать друг друга. Возможно, раньше мы этого не умели.

Напавшая на нас тварь уже не живая. Она разобрана на множество частей: органы, мышцы, конечности, шкура. Как изученная игрушка, брошенная гнить на полу.

Оно достойно эпитафии:

— Бедные, запутавшиеся в себе создания. Мне жаль вас.

Я поворачиваюсь к человеку, желая продолжить расспрашивать его, и вижу, что он в углу комнаты. Сжавшийся комок ужаса. Скальпель – плохая защита от нас. Ели бы мы хотели ему навредить этот маленький нож не стал бы преградой.

Влад смотрит на мое лицо и неожиданно начинает смеяться. В начале тихо, затем всё громче, и вот уже это настоящая истерика. А мы продолжаем стоять возле убитого и отпетого существа. Упиваемся безумием человека и своей победой.

Мне нехорошо.

Сгибаюсь и вновь чувствую, как из глотки льется тьма. ЕГО кисти держат меня на ногах. Одна бездумно пытается закрыть мне рот, и я захлебываюсь. ОН спешно убирает кисть и просто держит, пока я размазываю слезы по лицу. Они черные. Лужа на полу слишком чёрная. Куски твари такие же чёрные.

Мне хуже.

Маска вновь сдвигается на лицо. Кисти поднимают шкаф с пола и вновь загораживают им распоротую дверь. Я в этом не участвую, уйдя в себя, уйдя в угол и задохнувшись от непонятных переживаний. ОН не желает оставаться в мире один и тоже уходит в меня.

Слышим, как человек возится в своём углу, и ощущаем его взгляд в нашу сторону. Удивляемся живучести. Удивляемся его желанию к саморазрушению – он вкалывает себе уже третий стимулятор. Всё ещё нерешительный, Влад хочет с нами поговорить.

Приходится всплывать и слушать.

— Ты меня слышишь?

— Теперь да. И я жду ответа на вопрос. Что произошло в этом месте? — бросаю красноречивый взгляд на разорванное существо.

— А я жду ответ на свой вопрос, — человек переборол страх, — ты помнишь?

Ему неприятно на нас смотреть. Вижу в глазах брезгливость, страх и едва заметную надежду. Что ему не нравится? Сдвигаю маску и вновь ощупываю свое влажное лицо. На пальцах остается черное. Все тело в черном. Пытаюсь стереть тьму рукой. Не выходит. Резко поднимаюсь и срываю с вешалки белый халат. Превращаю его черный в попытках стереть с себя вязкую субстанцию. Но её слишком много. Это сводит с ума.

— Что мы должны помнить? — спрашиваю желая отвлечься от накативших ощущений грязи на себе.

— Себя, — отвечает он.

Не думаю, что должна отвечать на этот вопрос. Как бы я не ответила о прошлом это будет ложью. Отвечаю так:

— Я – это МЫ. Мы начали наше существование меньше трех часов назад. Мы помним все эти три часа. Я ответила на твой вопрос? Человек, солдат, Влад. 

— Отлично, — Влад закрыл глаза и глубоко задышал: — Я умру так ничего и не узнав.

— Ты не умрешь, — говорю ему уверенно, — твое тело сильное, твоя рана не так страшна, и мы помогли тебе. Зачем тебе умирать?

— А думаешь возможно выжить, когда вся станция полна, — он указал на нас, — таких как ты!

Новая информация. Непонятная, неполноценная, неверная. Смотрю на растерзанное существо, чья кровь похожа на льющуюся из меня черноту. Лишь похожая, не такая же.

— Здесь нет таких как мы, — в голосе неуверенность. Но в этом уверен ОН. И я повторяю уже с гордостью: — Нигде нет таких как мы. Мы… уникальны.

Влад не верит. Но мне всё равно. Я вдруг понимаю, насколько неповторима. На сколько неповторим ОН. На сколько странно и необычно быть НАМИ. Впервые я улыбаюсь. Это не жуткая гримаса отчаяния на маске, это улыбка уверенного в себе существа.

— Расскажи мне о этих, — кисть в воздухе указывает на расчлененное существо, — неуникальных созданиях.

— Амальгамы, — сплюнул Влад. Он медлил с подробностями и заговорил, только когда заметил шевеление маски. Я тоже удивлена возможностью ЕГО лица менять выражение – оно стало изображать нетерпеливую радость, хотя на самом деле он испытывал лишь любопытство.

— Кто такие амальгамы?

— Амальгамы – ужасные ошибки. Я не ученая башка, так что не смогу всё объяснить. Но лет десять назад, нашли на астероиде Фора-7 признаки жизни. Бактерии вроде. Построили станцию аналогичного название и начали изучать эту пакость, — он вздохнул. — Всё пошло наперекосяк. Эта жизнь, — Влад грязно выругался, — заразила своими живыми бактериями одного из ученых! И пошло-поехало!

— Ты сказал, это было десять лет назад? Или мы не правильно понимаем? Заразила? Бактерии? Можешь объяснить получше.

Человек менее эмоционально и более сухо изложил факты:

— Десять лет назад нашли, и пять лет назад начали изучать эту гадость на этой станции. Заражение случилось пять лет назад. Все пять лет ученые бошки пытались остановить распространение заразы. Все пять лет эта станция была на карантине. Так понятней?

— Да, так понятней. Но все же, я не поняла, кто такие амальгамы?

Влад скрипнул зубами. И сказал:

— Зараженные люди. Они, как-бы, слились в одно существо.

— А, поняла. Но скажи, как ты оказался втянут во всё это?

— Я – солдат. Меня назначили на станцию Фора-7 еще до всех этих событий. И я попал под карантин. Ясно?

— Да, ясно. Мы стали ближе к пониманию произошедшего. Но это понимание принесло нам новые вопросы. Я думаю ты не лжешь…

— Да с чего мне лгать?!

— Я думаю, ты не знаешь правды. Как жаль, ты бесполезен.

От услышанного человек меняется в лице. Смелость вновь покидает его, и он бледнеет в ожидании приговора.

Я подхожу к нему, и он вжимается в угол. Взрослый испуганный мужчина.

— Но ты всё же можешь помочь нам, — говорю я. — Отведи нас туда, где мы можем получить ответы. Откуда всё началось.

Обсуждение закрыто.