Глава 3. Женский дом

Передо мной стоит стакан цвета красно-коричневой грязи. Женщины уверяют, что он не грязный, просто глиняный. В нем плескается нечто горькое и седативное. Именно это мне дали при требовании успокаивающей таблетки. Вернее, принесли с улицы травы, размяли ее и заварили кипятком из большой страшной штуки, похожей на водогрейный бак, вон, даже краник с боку есть, из него и налили. Зеленая жидкость оказывается отвратительной на вкус. Отставляю стакан и продолжаю разводить сопли.

На самом деле уже их не развожу, просто притворяюсь, но пусть думают, что мне очень плохо. А я украдкой присматриваюсь к материалу блестящего бака - мне нравится. Он медный. Значит, материал для антенны уже есть. Как бы его так, незаметно, стащить? А что еще делать? Не бежать же с криком: «Караул!». Поймают, а если не поймают, то пустят по моему следу тех страшных зверей, на которых они ездят. И те меня затопчут. Такой расклад не устраивает. Лучше так, вызнаю где нахожусь, сделаю антенну, сообщу отцу местоположение и со всеми удобствами буду доставлена домой.

Женщины шушукаются, обзывают меня избалованной и делают второй заход на улицу. Возвращаются с красными шариками, каждый размером с ноготь. Заливают кипятком, повторяется попытка напоить меня балованную. Пью, изображаю хмурый восторг, мне аплодируют словно ребенку, впервые собравшему модель флалета. Украдкой смотрю на будущую антенну и лихорадочно придумываю план. Надо бы растрясти теток еще, данных недостаточно:

— Почему меня похитили? — раз уж начала задавать вопросы, то продолжу. — Раз жениться так ваш…, — не могу вспомнить, как обозвали жениха, —… этот мужик хочет, то зачем похищать? Подал бы как все нормальные альвы заявку в брачное агентство, его ID просмотрели бы, дали кандидаток на выбор, и вуоля! Он женат и счастлив!

Старшая альва натянуто улыбнулась и, перейдя на шепот, проворчала:

— Хотел он, как же. Да его уже третий десяток весен женить не могут. Все мотается, бесится. А о пустой истопке и не думает. Какая же истьба без жены? Правильно, никакой! 

Понимаю чужесферную речь через слово. Весны какие-то, истьба и истопка. Слишком много неизвестных слов. Но суть уловила. Мужику за тридцать, жениться он не хочет, поэтому его заставят. На мне! 

— На мне? Причем здесь вообще я?

Ответила, за место старшей, кучерявая:

— Я его невестой была. Да совет на холсте вычитал, конунгу жену сулил иную. Вот на тебя выбор и пал. — Странно они говорят. Поняла еще меньше.

— Не поняла. Повтори еще раз.

По лицу юной альвы вижу, какой дурой она меня считает. Но мне с ней не целоваться, а с кем целоваться - век бы того не видеть!

— Иную совет искал, так на холсте древние писали. Меня взяли за волосы овечьи, — указала она на свои кудри, — а тя за… - неопределенный взмах руки указывающий на меня всю.

— За то, что иносферка, — могла бы догадаться. Все просто. Прекрасно! Мужику нужна была диковинка и он ее нашел.

Продолжаю коситься на медный пузатый бочок с краником и досматриваюсь: мне из него снова наливают.

Фу! Какая гадость! Но делать нечего. Не могу же я сказать: «Отдайте мне эту штуку, я сделаю из нее антенну, позвоню папе и убегу от вас, оставив будущего мужа с носом!».

Кстати…

— А где мы?

— В женском доме, али не видишь, — продолжала насмехаться над моим незнанием кудрявая альва. Если ее ответ еще бы развеял туман местонахождения, цены бы вредности не было.

Увлеченная думами, на тему, как вызнать координаты местопребывания, пропускаю момент, когда поднимается старшая альва и начинает активно всех трудоустраивать.

— Оддкатла, сено коровам кинь, подои и дочу возьми, — на этих словах вторая по старшинству женщина, на лице которой время нарисовало морщины, вышла из помещения, увлекая за собой маленькую девочку - свою дочь. 

— Урд, Сибба, — две юные альвы, возраста кудрявой вредины, поворачивают головки на старшую в ожидании указаний. Мне они кажутся очень похожими. Наверное, сестры, — полы помойте, да пыль за воротами прибейте.

Дошла очередь до вредины:

— Кари, поучи Иоанну скотину доить, — кудрявая поморщилась, но покорно встала, оставляя меня за столом сидеть одну. Поворачиваюсь влево, вправо - никакой Иоанны не вижу.

— Че сидишь, идем.

Это она ко мне обращается?

— Я - Яна, а не Иоанна, — на мой протест девушка лишь отмахивается. — А какая разница, раз конунгу жена?

Молча злюсь, но иду следом за альвой по имени Кари. На выходе из помещения хочу нацепить обувь, но нигде не вижу даже детали трансформера, прекращаю поиски замечая босые ноги своей проводницы. Брезгливо ступаю на теплую, утоптанную поверхность. Приходится прибавить шаг, Кари не больно-то жаждала меня ждать, уже стоит у того самого шумного домика. От мыслей, что придется входить в эти гостеприимно распахнутые двери, в помещение, откуда несет сероводородом, передергивает.

Нервничаю, начинаю изучать небо в надежде увидеть родную сферу. Облом – небо как марганцем посыпали, затем водой залили – солнце уже показалось на горизонте и спрятало в ночной мешок болты и гайки сфер. Недовольное покашливание возвращает с небес к земным проблемам.

— В нашей клети козы живут в главном, — пропуская меня вперед, говорит альва. — Вот их доить и будем.

Воняет как в туалете в этой (как там строение назвали?) клети, из всех углов смотрит кто-то живой. Маленькие и большие на двух и четырёх ногах, они выжидающе блестят нечеловеческими (и даже не альвиными) и жуткими глазами. Под их давлением непроизвольно хватаюсь за провожатую, но Кари молниеносно стряхивает чужую конечность, вручая ведро.

— Садись, — требует она, подходя к необычной животине, — покажу как, а ты повторишь.

Сажусь поодаль на корточки, из-под ног тут же выбегают белые существа в перьях и ныряют в отверстие в стене. Опасливо кошусь на тварь у которой пристроилась Кари. Не для красоты у нее трубы из головы торчат, понять это не сложно. Так и вижу, как зверюга срывается с ремешка и целится мне в голову этими штуками. Удар отбойника и нет светлой головушки.

— Да не туда, дура!

Вздрагиваю. Усомниться в моем интеллекте может только полный идиот. Я же гений инженерной мысли! Какое она имеет право так меня обзывать и что-то требовать?

А требует девушка жестко. Подходит, хватает за рукав и подводит к опасной животине. Заставляет сесть на странный низкий предмет больше всего напоминающий пеноблок. Указывает на нечто раздвоенное и болтающееся под животиной, здорово напомнившее мне неженское непристойное и мужское.

— Вот, гляди!

Она их сжимает и… Сравнение начинает иметь под собой почву. Уши в ужасе отклоняются кончиками к затылку в попытке спрятаться за коротко остриженными волосами.

— Не буду я этого касаться! — вот и показала себя уязвлённая девичья честь. А я-то думала, что после того, как ошиблась в институте душевой, уже ничто не проймет. Ой, зря я со своим инженерно-техническим воображением получила сертификат пригодности к размножению и пошла на предварительные курсы для ознакомления с самим процессом. Показ фильма ужаснул. После еще долго снились работающие поршни и болты с гайками, заставляющие вскакивать среди ночи и принимать холодный душ.

— Делай, что говорят! — вскакивает эта извращенка. — Ты обязана в ножки нам кланяться, дуру набитую уму-разуму взялись обучать!

— Сама дура! Я не для этого училась всю жизнь, чтобы технически отсталая аборигенка имела наглость сомневаться в моем IQ[1]! — вскакиваю, в момент оказываясь поодаль от не подоенной зверюги.

Хочу и ей зубы выбить. Но вдруг признают сумасшедшей и запрут обвязав цепями. Как тогда бежать? Приходится ограничится белым легким камушком, поднятым из угла. Камушек разбивается, изливая на лицо Кари нутром желтого цвета. Что-то меня понесло. Ох, зря это начала. Я этой альве и без того не нравилась, но сейчас она меня возненавидела. Пожалуй, это обоюдно.

На шум взаимной ненависти прибегает старшая альва.

— Эт че за ералаш?! Че вы тут отчубучили?!

Как стену между нами построили. Прежде чем старшая выходит на порог, слышу ее шаги – уши разом в одну сторону наклонились. Резко отпускаю руку рассерженно пыхчащей Кари, кулак которой я перехватила на подлете и завела кулак с рукой за спину, плотно прижавшись сзади. Успеваю распустить захват и отпрыгнуть назад вовремя. Старшая уже на пороге.  Я стою, а. Кари не может похвастаться ловкостью и сидит на попке бросая гневные взгляды.

— Она первая начала!! — восклицаем мы синхронно. Еще и пальцем друг на друга указываем.

На лице старшей читается здоровое негодование: «Взрослые бабы, а ведете себя как дети», — но в слух говорит она следующее:

— Все ровно кто первый, праздновали обе! — в голове масса негодования. — Кари, как не стыдно! Почто в невесты выбирали! Раз петушишься, посреди кур и сиди!

После этого заявления, старшая альва схватила меня повыше локтя и увела из клети обратно в маленький дом. Уж думала запрут, а то и привяжут, но обошлось.

— Завтрак заслужить надобно. На стол накрыть, маслом кашу сдобрить, лепешек выложить.

Слушаю и не понимаю, со стыда сгораю и от облегчения вздыхаю. Отчасти соображаю – сорвалась не из-за чего. Отхожу от пережитого, только когда в руки дают нож и нечто желтое на тарелке, совсем не похожее на пищевые таблетки и питательный раствор. Моя растерянность смягчает старшую альву, и она поясняет:

— Режь для каши, — продолжая наблюдать озадаченно оттопыренные уши, женщина уточняет пояснение, — ровно семерым.

Озадачиваюсь еще больше. Желтый квадрат можно поделить поровну лишь на четное количество кусков. Как же его поделить на семь? Никогда не любила нечетные числа. Режу на семь тонких полос. Кстати, а что это? Мягкое такое и гнется, будто раскаленный металл под напором тисков.

— Что это? — дублирую вопрос подсознания.

— Масло… Великий Демиург, не уж-то даже малость такая те не ведома?!

Уши опускаются к плечам. И почему перед этой женщиной так стыдно признавать незнание иносферных вещей.

— Аз ведать вдали иное все. Че не возьми, а ваше нашему не понять, Иоанна.

Хотела бы я ей сказать, что я и ее не понимаю, но лучше промолчу. Вроде альва не кажется грозной, но ослушаться ее боязно. Причем, скорее боязно обидеть эту начальницу, чем получить от нее оплеуху. Разумеется, остальные альвы ее слушаются не поэтому, но на меня она производит именно такое впечатление.

— Я - Яна. Не Иоанна, — почти жалобным голосом изрекаю я.

— На наш говор одно, — она мешает нечто в большом котле — уменьшенная копия с завода плавильни, на меня не смотрит. И тут понимаю: другого шанса может и не быть. Хватаю тот самый медный бак с краником и закрываю глаза, сосредотачиваясь. — Аз звать Яаана буду, младшую дщерь, — альва поворачивается.

Медного бака в моих руках уже нет. Только лужа на полу, которую старательно закрываю юбкой. Не заметив ничего необычного, женщина подает тарелки. Семь тарелок, кладу в каждую по тонкому куску масла. Претензией не слышу, решаю, что сделала все правильно. Затем старшая ставит на стол огромный котел (причем одной рукой – ну и силища!) и говорит:

— Кари - девка вредная. Не серчай на нее. Ее влас как овечье кольцо вит. Ее конунгу невестой похитили, в дом жен привезли. Да не вышло жены, тебя привезли.

— Готова с ней махнуться, — зло закусываю губу, в полной мере ощущая себя диковинным элементом интерьера, приготовленным в подарок большой шишке.

Вижу, как старшая альва наполняет тарелки с кусочками масла тем странным густым варевом. Растекающаяся масса плавленым оловом накрывает собой масло и обращает его в желтую лужицу металла, как будто приготовленную для литья в форму.

— А как Вас зовут? — спрашиваю невпопад. Вдруг осознала, я же имени женщины не знаю, а от нее зависит моя судьба.

— Валька.

Малярный валик? Забавное имя. Но не буду говорить это вслух. Лучше осведомлюсь о наших странных манипуляциях с неаппетитной любовью алхимика, которой место на переплавке, а не на столе.

— А это что? — указываю на варево.

Получаю в награду за вопрос сочувственный взгляд. Вот-вот подскочит и начнет гладить по головке, приговаривая: «бедный ребенок!» Даже вперед подалась, я сразу же отклонилась.

— Завтрак!

От обниманий и утешения спасает маленькая девочка. Вбегает и садится, схватив ложку и…. Пожалуй, я готова ко второму обмороку. Так, держаться-держаться!

Но она это ест! И не она одна, вон, остальные девушки и женщины пришли. Рассаживаются, мама девочки отвешивает малышке подзатыльник, и маленькая альва откладывает столовый прибор, склонив голову, явно чего-то ожидая. Ага, все смотрят на меня, окаменевшую и борющуюся с дурнотой. Не удивлюсь, если окажется, что лицо цветом с окисью хрома сравнялось.

Пячусь назад, в ту комнату, в которой очутилась после пробуждения.

— Я не голодна, — выдавливаю и хлопаю дверью. Не знаю, как она тут закрывается, поэтому приставляю к подвижному крюку справа стул со спинкой. Вроде держит.

Можно выдохнуть и снять со своей руки получившийся из бака медный браслет.

— Альвочка крылатая, а где же наш сбитенник?

Прислушиваюсь к начавшимся поискам. Меня вроде не заподозрили. Считай, антенна уже на экране. Дождусь ночи и…

— … Оддкатла - с коровами в поле, доча твоя со мной на посадке, Урд, Сибба - клеть чистить, Кари, Иоанна - овец стричь.

Пережить бы только этот день, да узнать положение женского дома на карте сферы.

***

Высокий мужчина крепкого телосложения устало упал в кресло. Все утро он ждал новостей от похитителей, а дождался одних просьб от Мидгарта не разжигать конфликт и набраться терпения. Вчера Ансельм Нотбек поздно понял, как сильно зеленое пойло, и сегодня пребывал не в лучшем самочувствии, которое усугублялось все нарастающим беспокойством. Ежесекундно перед глазами вставала картина дочери, уносящейся на лошади за деревья. Он вновь и вновь видел ее панику и страх, поэтому не мог взять и поверить обещаниям.

Если бы не законы, ограничивающие влеты и вылеты через защитное кольцо сферы Свартальта, если бы не военная защита Мидгарда, Ансельм немедля сел бы на флалет и сам отправился искать дочь. К сожалению, его план разгадали и избегая подобного развития события поставили у двери охранника. Еще несколько на его флалете. Откуп, который следовало вернуть как неодобрение на брак, охраняло трое солдат сферы людей.

Мужчина схватился за голову и простонал от бессилия и головной боли. Он все задавался вопросом: зачем взял с собой дочь на эти съемки?

Когда Яна родилась, Нотбек едва не научился летать от счастья. Жену интересовала одна лишь карьера, и малышка очень скоро перекочевала на попечение счастливому отцу. До семи лет она была замечательным, умным и любознательным ребенком, неограниченным в желании познавать мир. Но после семи это закончилось страшным названием – школа. Так положено на сфере Льесальта. Детей забирали из семей и делали «идеальными гражданами». Увидеть свою малышку Ансельм смог через десять лет, и он ее не узнал. Самовлюбленная, самоуверенная и узкомыслящая – такой он ее увидел.

Постепенно их отношения наладились, и полгода на Свартальте должны были укрепить связь отца и ребенка, помешало похищение. Виза Яны действует полгода. Именно столько власти не будут предпринимать активных попыток вернуть его дочь. Именно столько предстояло ждать если темные альвы сами не вернут девушку.

***

Облачка на ножках назвали овцами, и меня они совсем не пугают. У них не имеется труб, торчащих из голов, и они не такие уж большие. Кари ждет, когда я буду ныть, она сгорала от желания доказать мою недалекость - все болтала и упрекала без перерыва на умную мысль, поэтому я сильно удивилась, когда болтушка резко заткнулась, развернулась и побежала вниз с холма.

Причина поспешного бегства успела поставить мне на грудь лапы и старательно обнюхать лицо. С этой животинкой я уже знакома. Вернее, с похожим экземпляром. Только тот был поменьше, а этот больше.

Выполняю желание обнять облако и полежать на нем - мягкий матрасик.

Кари вылезает из оврага, в котором пряталась, и застает идиллическую картину.

— Собака кусучая, — запоздало предупреждает она, озадаченно подходя ближе.

Видно не я одна не люблю эту персону. При приближении юной альвы, собака начинает вибрировать как массажное кресло, показывает зубы и, вместе со мной, висящей на шеи, встает, собираясь выразить нелюбовь физическими способами. Кари вновь ныряет в укрытие, а животное снова ложится, позволяя мне вновь использовать его как подушку.

Слушать крики и мольбы Кари доставляет определенное душевное удовлетворение, естественно я - не зверь и увожу собаку (когда наслушалась обещаний и клятв и угроз). Собака идет за мной как за мамочкой.

Следующий час лицезрю, как ворчливая альва работает. А сама играю с животинкой, которая интереснее навороченного экрана. Она выполняет приказы: принеси, оближи и даже умри с последующим воскрешением. Поглядываю на стрижку белых облачков краем глаза.

Смысл работы не ясен. После стрижки от животинок остается грустное и тощее нечто, не похожее на первоначальный пышный вариант. Напоминает эффект реакции карбоната кальция и уксусной кислоты, только в обратном порядке - была пена, и вот ее нет. Животные шумно соглашались со мной: блеяли, брыкались, всячески показывая нежелание усыхать. Их желание не спрашивали, продолжая раздевать прямо-таки со скоростью портного, желающего поскорее обслужить всех двадцать три клиента. Все двадцать три пушистых одеяла вскоре оказались сняты.

Кари с опаской оглядывается на собаку, весело прыгающую рядом со мной, и скатывает результат стрижки в тюк. Только после зовет:

— Идь сюды, собачья любительница! — кричит и опять в укрытие кидается. — Возьми шерсть и уходи. — Таки пристраивает альва меня к делу.

Тюк большущий, мягкий и пушистый. Поднимаю и несу. Взгляд, наполненный ужасом и клятвами больше не лезть с голыми руками – вот моя награда. На обучении приходилось стальные трубы и блоки таскать, а они куда тяжелее этого свертка и уж точно не такие мягкие.

У ворот нам встречаются Урд и Сиба, выливающие друг на друга воду из бочки. Сейчас, мокрые и улыбающиеся, они кажутся близнецами. Отвлеклись от своего занятия и приветливо машут нам руками.

— Вернулись уже?

— Помочь мыть?

Кари морщит нос и, гордо его вздернув вверх, проходит мимо девочек. Одна из этих сестер расчесывала мне волосы, вторая обработала ожоги, которые уже прошли – регенерация альв, и никаких чудес. К ним я антипатии не испытываю. И в отличие от задаваки Кари, я рада помощи в деле, в котором ничего не понимаю.

— Спасибо, буду рада любой поддержке.

Две улыбки, и состриженное уже в их руках. Приходится бежать, чтобы успеть за шустрыми сестрами. Как же я рада адекватной веселой компании, а то от рожи кудрявой в уныние можно впасть.

— Она - Урд.

— Она - Сиба.

Представили альвочки друг друга, сияя улыбками. Похоже, они все время улыбаются. Вот, с кем мне стоит подружиться и у кого все узнать об этом месте.

— Так что делать с этим? — киваю на принесенный тюк, уложенный у необычного вкопанного агрегата с краном, похожим на рубильник.

— Стирать! — радостно визжат они.

Бросают сверток в углубление. Одна альва повисает на рубильнике, вторая прыгает прямо на тюк. Рубильник поддается со скрипом, и из крана льется вода. Чтобы она лилась постоянно, Урд приходится непрерывно нажимать рычаг. Нажал, рычаг медленно возвращается вверх, снова нажал. Юная альва делает это с визгом и смехом, повисая на рычаге, подскакивая вместе с ним. Ее сестра – Сиба – бегает по шерсти, обливаясь струями воды, и тоже получает удовольствие от процесса, сопровождая его визгом и хохотом. Пробегая мимо меня, она нечаянно, на самом деле специально, подцепляет мою ногу своей, от чего я заваливаюсь прямо под поток воды на мокрый тюк. Визжу, добавляя сестрам веселья.

— Топочи, топочи, топочи! — радостно галдят они. Сиба еще и показывает, как надо бегать по шерсти – вечный двигатель. 

Топчем, смеемся, визжим - в общем, поднимаем такой шум, что сварливая Кари приходит высказать нам свое мнение. Поливаем ее водой, Кари добрее не становится, зато высказывать мнение вблизи передумывает, а издалека мы ее не слышим.

Устаем, садимся отдохнуть и просохнуть на солнышке. Урд сбегала за ведром чего-то мыльного и прозрачного. Выливает этот состав на уже распавшийся на волокна тюк и садится с нами рядом. Решаю, пора:

— Кто расскажет мне, что это за место? — обвожу руками доступное глазу.

Сестры переглядываются и пожимают плечами, говорит в основном Сиба. Я замечаю, из двух сестер она более словоохотливая. К тому же она говорит более-менее понятно. В отличие от Вальки.

— Женский дом. Место дожидания свадебного обряда. Когда похищают на Увод, сюда привозят. Здесь учат бытовой мудрости, дабы невеста не померла от стыда, когда хозяйкой станет. Везет тебе, женой конунга будишь. Завидую.

Мое первое предположение о школе оказалось верным. Погодите-ка…

— Вас тоже похитили? И ту маленькую девочку? — ужасаюсь, тихо впадая в панику от местного разгула.

— Нет, — тут же протестующе машут руками сестры. — Мы подменыши. Валька – глава дома. Кари – неприглядная. Оддкатла – вдовствующая. Ей муж нужен, надеется в довесок уйти.

— С ребенком вес большой - не возьмут, — грустно замечает Урд.

— А нас могут, — приободряет Сиба погрустневшую сестру.

— Могут, кого не знаем.

Не понимаю ничего. О чем они?

— Девочки, а что такое, ну, подменыши и неприглядные?

Урд фыркает как свежепрочищенный кран.

— Неприглядные - это отказники, которых муж не взял. Большой позор, о клеймёной до следующего мужа будет. А подменыши, — она улыбается и гордо заявляет, - это мы. Нами подменить неугодную невесту могут, если не понравится родителям жениха или мужу.

Опа! Уши делают поворот кончиками вперед, приходится вручную отводить их назад.

— А! — пищат эти девушки. — Сделай еще раз! Сделай еще раз!

Не сразу понимаю смысл просьбы.

— Вот так? — шевелю ушами по кругу. Меня сносит новыми воплями. Какие же они шумные. Смотрю на ушки темных альв. Они другие: вполовину короче, более плоские, совершенно неподвижные.

— Ушки на трубочки похожи!

— На крылышки!

На вид девчонкам лет шестнадцать, но ведут себя как дети, в принципе, дети и есть. Должно быть, таково здешнее воспитание – детей в невесты отдавать.

— А где находится женский дом, в смысле, где мы?

— В Каспии, за большим холмом, — выкладывает Сиба. Не могу сказать, что эта та информация, которая нужна, но хоть какие-то ориентиры. По крайне мере, я в Каспии, а эту территорию отец по картам знает. Найдет. В крайнем случае, потратит время на поиск точки радиосигнала.

Повторный заход топтания шерсти. Потом опять проливание водой. Затем развешиваем результат сушиться. Устали, как металлурги на полной смене. Зато подружились.

Постепенно возвращаются остальные женщины – скоро время обеда.

Всех сгоняют на кухню и дружно запрягают на разномастную работу. Узнав о моем неумении готовить и не знании продуктов, меня сажают к маленькой альве чистить щетками брюквины. Брюква на вид - это подгнивающая плантация пищевых бактерий, на которых злачно цветет плесень. Малышка Аса серьезно восприняла задачу обучить неразумную светлую темным жизненным премудростям и по слогам объяснила, что есть что. Гореть мне красным фосфором, такой позор переживать еще не приходилось. К тому же альвочка говорила порой неразборчиво, лепетала младенцем. Зато поведала кое-что выбившее из меня ум под руку с разумом.

То, что я приняла за коричневую плесень – настоящая земля. Но ладно это, Аса заявила, что и ходим мы по земле, и на земле вся трава растет, и вообще вся сфера состоит из земли. И сфера Льесальта тоже такой была.

— Это правда? — в надежде на отрицание спрашиваю взрослых темных альв.

Те отвечают сочувственными взглядами (под взглядом Кари еще и идиоткой себя чувствую) и кивают. Наблюдаю, как кусочки земли размокают в воде, делая ее мутной, как частицы оседают на дне ведра. Не могу принять, не могу понять. Смотрю на брюкву, ощупываю со всех сторон, ощущая, как крупинки драгоценного материала остаются на ладонях.

— Земля – свята мати. Все дает, все принимает. Кормит каждого от червяка до альва. И брюкву эту она вскормила, для нас дождями умыла. Покушавши ее дар, прими и «спасибо, мати» скажи.

Больше не слушаю, вопросов не задаю. И так голова пухнет, уши на плечах лежат, мозг из глаз лезет. Рот открыт на проветривание. Какая там работа? В любом случае не инженерная, потому мне не интересная. Хотя стирать с сестрами было весело.

На тарелках оказывается нечто, не ассоциирующееся с едой: кусочки нарубленного пластика, приправленные пылью с улиц. В животе урчит - я пропустила утренний прием пищи, называемый здесь завтраком. Смотрю на тарелку, но так и не нахожу сил попробовать эту штуку.

Видя мои страдания, женщины не лезут. При попытке Кари упрекнуть, Урд и Сиба одновременно наступают ей на ноги. Им это удобно, одна сестра села по левую руку от кудрявой, вторая - по правую.

Обед заканчивается. Я так голодной и остаюсь, а женщины, не зная усталости, вновь распределяют обязанности. Не хочу с Кари тусоваться! Скромненько прошу отослать меня с сестрами и получаю добро на чистку лошадей. Лошадями оказываются те самые большие и страшные твари, на которых меня похищали. Запоздало понимаю, как сильно боюсь лошадей, но отказаться уже не могу.

К тому же сестры вовсе не робеют перед гигантами. К самому большому и мохнатому бросаются на шею и повисают как на тросе. Гигант на них даже ухом не ведет. Вернее, только ухом он и дергает, еще фыркает как паровой агрегат.

— Это - Добряк, — объявляет Урд, не то обозначая характер, не то представляя по имени. Добряк в подтверждение сжевывает с ладони Сибы кусочек съестного и кивает. Его тяжёлое копыто, размером не меньше радиуса головы, начинает копать землю (или подстилку, я уже ни в чем не уверена).

Представление животинок продолжается:

— Вечор, — хлопает Урд по шее черной лошади размером меньше Добряка. — И Супостат, — на белого зверя в черную крошку альва просто указывает, не делая и шага в его сторону.

Белая зверюга агрессивно ударяет копытом, раздувает ноздри и резко выгибает шею, стараясь дотянуться до Урд зубами. Альва отдергивает руку, которой указывала на зверя, и непроизвольно отскакивает в сторону.

— Имя ему не по масти, а по злобности дали, — замечает Сиба, продолжающая гладить Добряка.

Последняя лошадь радует небольшим размером и шкурой цвета ржавчины, которую пытались скрыть термопастой для процессоров, и в некоторых местах это даже удалось.

— Каурка, — представляет ее Урд. — Кобылка скромная, послушная, вот ее и чисть.

Вручают щетку и подают пример. На вид не сложнее, чем сапоги почистить. Пытаюсь представить кобылу в виде сапога. Сапог поворачивается ко мне и смотрит неодобрительно, как на двоечника, мнущегося у дверей комиссии. Трясу головой и ушами, скидывая наваждение. Пробую, с каждым движением становясь все смелее, чувствую, как урчит моторчик животины. Процесс явно доставляет ей удовольствие. Увлекаюсь иду по кругу и вдруг меня отдергивают резко и грубо.

— Сзади не ходи! — хором орут сестры, испугавшиеся смелой попытки подойти к задним ногам лошади. — К коням сзади подходить смерти подобно. Они стукнут не от злости. Хорошо, если сил приложат не много, да нам и этого хватит.

Сглатываю, опасливо косясь на задние ноги кобылы, как на халатно висящие в людном месте провода. Понимаю одну деталь, сестры кажутся беззаботными, однако следят за мной со всей возможной внимательностью.

Напряженно заканчиваем чистку оставшихся четвероногих, оставляя на последок Супостата. Бешеная зверюга косится весьма недобро и опускает голову как кланяющийся даме кавалер. Первой засучивает рукава Сиба, берет в руки прямоугольный предмет и прыгает вперед со скоростью падения гайки. Раз! И морда коня уже в этой штуке.

Супостат побрыкался, потер мордой о битую коленку и оказался в нашем полном распоряжении.

— Зачем он вам такой бешеный? На свалку его, — провожу аналогию с автоматом, думаю, они поймут.

— Не наш он, — отвечает Урд, уловившая суть. 

Сиба рассказывает печальную историю, которая укореняет во мне желание бежать как можно скорее:

— Невесту украли в прошлом году. Симпатичную да юную и влюбленную. Ей тот жених, на Увод жену заказавший, ни лицом, ни манерами не люб был. Из дома отцова на коне бежать пыталася, да так на Супостате ее к нам и привели. Уж и рыдала, и молила она, да что делать. Отец ее уже брак благословил. А ее любимый с горя утопился. Так и она… того. Погрустила да с камнем на шее в водицу студеную и ухнула. А конь только ее и любил. Никого кроме нее к себе не подпускал, так и не подпускает. Не губить же молодого коня за траур по потере невосполнимой.

Значит, животные тоже могут грустить. Мне тоже жаль ту девочку. Но как говорят на нашей сфере: «раз у мужика нет сертификата, то и детей». Хотя я слышала на курсах по половой пригодности об умельцах, способных достать из головы чип, блокирующий половую дисфункцию. Такой чип стоит у всех, не прошедших или отказавшихся проходить тест на пригодность.

Пожалуй, возможное наличие чипа в голове – единственная причина, по которой я вообще пошла на тот тест. В данный момент склоняюсь к мысли, что лучше бы у меня была лишняя дырка в голове, а то может тоже захочу с камнем и в воду. Выглядываю из клети для лошадей и вижу солнце в зените.

День будто и не собирается заканчиваться.

 

Ноги подкашиваются, заплетаются и кажутся кусками свинца – вот как меня загоняли. А я все гадала, почему та альва утопилась, а не сбежала. Еще пару таких дней, и я тоже поищу себе камушек потяжелее. Интересно, в какой ванне она топилась, и где она такую глубокую нашла?

Сесть удается, когда солнце начинает клониться с небосвода. Села, расслабилась, а старшая нам новую работу находит – просушенную шерсть вычесывать.

За это дело садятся все. У каждой по два гребня, в начале чешут одним с редкими зубчиками, затем вторым - с частыми. Постепенно прочесанная шерсть получает блеск и объём, становясь ребенком облака. Может, овцы так размножаются?

Меня дотошно пытают объяснениями каждой мелочи и критикуют каждое движение: не так чешу, не так держу, не туда смотрю. После, когда непричёсанной шерсти не осталось, старшая альва раздает взамен гребней длинные предметы – точь-в-точь измерительный щуп. Даже крышку поискала, вдруг и вправду по вечерам эти бабы инженерией занимаются. Ан нет, теперь делаем из облачков нитки при помощи этих инструментов.

Постепенно комната тонет во мраке и приходится щуриться, чтобы видеть процесс создания нити.

— Не видать уж что прядем, лучину в светец вставь, — жалуется вторая по старшинству альва - Оддкатла, с ней я еще близко не общалась. Ее дочь наравне со всеми работает с шерстью, радуясь коллективному труду, и нетерпеливо подпрыгивая чего-то ожидая.

В вилку на стержне, вставляют лучину (чтобы это ни было), угольком из печи поджигают. Не могу сказать, будто стало светлее, но свои руки и нить я теперь могу видеть. Интересный способ заменить светодиодную лампу и луксированный свет. Мне их жаль – нет даже лампочек накаливания, и они не знают, как несчастны без прогресса, бедняги!

Лучина горит неровно, танцует и потрескивает. Сыпется рыжим и черным и падает в подставленный таз с водой. Это беспокоит, как мигающая лампа, но от беспокойного наблюдения за лучиной отвлекает маленькая альва. Ясно чего она ждала. 

— Тетя Валя, сказку расскажите.

— Про кого баеть, милая?

— Про луну! — тут же требует девочка.

Что такое луна? Не помню ни такого элемента, не изделия. Наверное, снова нечто ионосферное.

— Благо дело, прошлое помнить. Будет вам сказ про луны пропащую.

Женщина кашляет и, не отвлекаясь от работы, начинает рассказывать нечто странное и никак не укладывающееся в моей голове.

— Наказал Демиург жене: испеки Луну, дабы ночью сеяла да мир вместо Солнца освещала. Жена по Асгарду помела, по радуге поскребла и Луну испекла, по Гинингагапе пустила. Катится Луна, Солнце догнать не может, а навстречу ей лебедь, из звезд спряденный: «Луна, Луна, я съем тебя!» И отщипнул кусок, дальше пропустил. Катится по Гинингагапе Луна дальше. Навстречу ей ворон из четырех звезд спряденный: «Луна, Луна, я съем тебя!» И отщипнул кусок, дальше пропустил. Катится по Гинингагапе Луна дальше. Навстречу ей медведь, большой небесный ковш: «Луна, Луна, я съем тебя!» И отщипнул кусок аж до живота, дальше пропустил. Катится по Гинингагапе Луна дальше.  Навстречу ей звездный волк, четыре ноги, да все в разные стороны: «Луна, Луна, я съем тебя!» И отщипнул кусок, дальше пропустил, да мало Луны уж осталось, да нелегкий путь продолжить надобно. Катится по Гинингагапе Луна дальше. И встречает Лису, маленькую да тусклую, на закате прячущуюся: «Луна, Луна, я съем тебя!» Не успела Луна воспротивиться, как не стало ее совсем. Так и пекла жена Демиурга каждый месяц Луну, пока черный зверь пасть не раззявил да не проглотил мир. С тех пор живем мы в желудке его. Сердцем освещаемся. В Асгарт мост потерявши. А жена Демиурга с пор тех Луны уж не печет.

После рассказа у меня остается лишь один вопрос: что это было? Кажется, отец тоже рассказывал сказки, до школы. Кажется, про автоматы и непослушных граждан, которых кидали в утилизаторы. Или это мы уже в школе от преподавателей слышали? Короче говоря, таких сказок я еще не слышала и не поняла смысла, вопреки пониманию слов.

А еще таинственный Асгарт. Не знаю такой сферы. В гинингагапе держатся семь сфер: Свартальта, Льесальта, Мидгарт, Йотунхейт, Нидавеллир из жилых. И ледяная нифльхейт с одного края, огненная муспельхем с другого – из обслуживающих. Они что-то огромных генераторов.  Интересно, а эти варвары знают об этом, что Асгарда не существует? Иначе бы все о ней знали.

Лучина таит, осыпаясь в посуду с водой. Наконец, нас всех отпускают по кроватям. И я волоку ноги, мечтая о кровати.  Не спать! Есть куда более интересные планы на ночь, чем сон.

Закрываю дверь отведённой мне комнаты и мгновенно беру себя в руки, подпираю ее стулом. Достаю медный браслет, спрятанный ранее под кроватью, приступаю к преобразованию. Темно как при слете электростанции, но с закрытыми глазами свет не нужен. Я знаю, как выглядит складная антенна до мелочей, и уже чувствую, как металл меняет свою форму, поддаваясь требованиям. Антенна готова. Раздвигаю экран, присоединяю антенну…

Я - гидропиритовая блондинка, если думала, что все будет так просто!

Сигнала нет.

Не страшно! Просто придется побегать - поискать сигнал.

Хожу по комнате, ищу - не нахожу. Прислушиваюсь – все ли спят? Тишина. Делаю вывод – все. Вылезаю из окна. Была бы человеком, такой трюк не дался бы столь легко, а альвы гибкие и не в такую щель пролезут.

Ничего не вижу. Свет от экрана едва освещает расстояние размером в шаг. Медленно перемещаюсь по двору, ищу сигнал которого нет. Решаю отойти подальше в сторону поля, половить его там. Забор не такой уж высокий, однако, потею и пыхчу, а с него, как потерявший управления автомат, лечу.

Потирая ушибленное достояние, иду, как мне кажется, в сторону поля. Спотыкаюсь через шаг, наступаю на колющую траву пятками - на такую мелочь не отвлекаюсь - смотрю в экран, радостно наблюдая, как появляется первая полоска сигнала. Набрать хотя бы три, и можно связаться с отцом (в идеале). Иду пока не утыкаюсь в … дерево. Разве на полях были деревья? Не помню такого. Похоже, я ошиблась направлением.

С большим сомнением осматриваю дегтярно-темное нутро леса, приглашающе поднявшего ветки, вот-вот опустит как давился в пищеблоке и будет мне мир и покой на веки вечные. По спине несется ровный строй мурашек, руки дрожат. Но вторая черточка вот-вот появится, давая возможность отослать сигнал SOS. Сглатываю, промачивая резко высохшее горло, и делаю шаг во тьму.

Глаза постепенно привыкают к отсутствию света, от чего становится даже страшнее. Везде мерещатся образы кошмариков придуманных еще в школьные года: сломанный механоид с пилами вместо рук и ошибки в расчетах математически правильных чертежей экзаменационных работ. Второе, пожалуй, страшнее, но первое кажется реальнее.

Иду долго, но вторая чёрточка все не появляется. И тут, о чудеса инженерии, когда поднимаю руку повыше, вижу вторую черту соединения. Значит, нужно подняться выше.

Хм! Где у деревьев ступеньки? Вздыхаю по отсутствию удобного для подъёма девайса и думаю над иным вариантом посещения вершин. Как-то же можно на него влезть?

Пока думаю, не вижу, как некто подкрался сзади и весьма озадаченно меня рассматривает. Не вижу, зато чувствую. Поворачиваюсь, сжимаясь от страха, представляя себе все возможные ужасы, и встречаюсь с кляксой чернил, четко вырисованной в окружающей тьме. У кляксы есть глаза, и они оценивают меня со всей звериной внимательностью.

Наконец я определяюсь с видовой идентификацией животины.

— Это же собака – какое счастье. Иди сюда! — зову я его, протягивая руку.

Черная тень неуверенно и неслышно идет на мой голос и, если не присматриваться, еще и невидимо – одни глаза яркими пятнами плывут. Эта собака отличается от бегающей вокруг овец, у этой животины сильно вытянутая морда, напряженный взгляд и тонкие лапы, к тому же она крупнее, а шерсть кажется частью окружающего пространства. Собака останавливается в шаге от моей протянутой руки продолжая сверлить взглядом, заставляя чувствовать себя неуютно.

— Не бойся, я люблю собак! — заявляю смело.

Пес делает еще шаг и вытягивает шею, касаясь влажным носом кончиков моих пальцев. Кажется, зверь окончательно теряется, потому что садится и слегка наклоняет голову в бок, выражая всем видом глубокое недоумение. Интересно, откуда взялось чувство, будто делаю нечто противозаконное? Словно вошла в гости без приглашения и залезла в чужой экран без спроса.

Тяну руку и глажу черную собаку, которая и не думает укладывать уши и ластиться, но и не показывает своего недовольства.

— Я назову тебя Вантаблэк[2], потому что ты чернее черного.

После услышанного на меня смотрят как на неразумную ученицу первого класса, сказавшую нечто совсем уж глупое. А я продолжаю гладить собаку, пока к ней не приходят ее друзья.

Свою ошибку понимаю, когда пес резко выпрямляется, взъерошивается, став в два раза больше, и издает звук, от которого волосы встают дыбом уже у меня. Пришли вовсе не друзья. И они что-то имеют против меня и моего черного друга.

Хватаю Вантаблэк за шкирку и буквально взлетаю на дерево. Не знала о своей способности бегать по вертикально растущим деревьям. Высоко-то как, а как слезать - не знаю.  По-моему, пес в ужасе, я, впрочем, тоже, зато на экране появилась третья черта, и можно послать сигнал SOS. Набираю отца…

***

Экран издавал мелодичные трели, которые заставили Ансельма обратить внимание на него и молниеносно ответить – на связи была его дочь.

— Доча!!! — не своим, хриплым и потерянным голосом заголосил мужчина, видя родное перепуганное лицо живой кровинки.

— Это я, папа…

— Ты жива, ты цела, не больна, что с тобой сделали, где ты?

Изображение то появлялось, то исчезало, давая нечеткую картину, которая, впрочем, позволила увидеть недовольство на лице юной альвы.

— Жива, сам видишь. Пока цела. Здорова. Ничего непоправимого со мной не делали. А нахожусь я на дереве. Слушай, я…

— Где-где ты? — потерянно и хрипло переспрашивает отец.

— На дереве, все еще в Каспии, в женском доме за большим холмом, — на одном дыхании выдохнула девушка, боясь обрыва сигнала до того, как родитель узнает о ее местоположении. Альва уже корила себя за упоминание злосчастного растения. Стоило все-таки промолчать.

— На дереве?!

Оставалась надежда, что седеющий альв услышал-таки вторую часть координат.

— Да, и со мною друг, — экран переворачивают, давая старшему Нотбеку полюбоваться на огромного черного волка, поджимающего хвост и с немалым ужасом смотрящего вниз. — Такие же собаки бегают под деревом, и почему-то они не рады нам.  — Экран поворачивают. Ночная тьма с едва заметным очертанием ствола, а около него множество мерцающих в темноте глаз, бликов зубов. Раздается замораживающий в жилах кровь вой. — Не знаешь, что нужно делать?

Когда экран вновь перевернулся лицом к похищенной девушке, она заметила, как бледен ее отец.

— Пап?

— Это волки, — едва сипя, прошептал он, но восстановив самообладание, произнес как можно тверже: — Не слезай! Жди помощи! Мы…Я…скоро вызволим тебя, доча! Скоро все закончится! — горячо пообещал мужчина. И собирался еще много обещать и желать, но связь начала пропадать.  До отца еще долетали отголоски голоса дочери, пока на экране не высветилась надпись: «обрыв соединения».

***

— Папа? Пап?! — На экране не остается ни одной черточки связи. — Надеюсь, папа запомнил, где я. А то он слишком переволновался при упоминании деревьев. Любит он природу, — говорю я Вантаблэку. Тот косится на меня, дыбит шерсть и упорно молчит. — А это твои друзья? Нет? Понятно, с чего еще им так злиться?

Продолжаю разговаривать с псом. А что еще делать? Мне страшно! Из меня так стресс уходит! К тому же, вдруг животины все-таки говорящие.

Пес, немного осмелев, подполз ко мне. В обнимку ждать рассвета гораздо теплее. Даже поспали немного, пока солнце не начало освещать наших сторожей. С удивлением отмечаю немалое сходство собаки рядом и волков под нами. Один в один длинные морды, мохнатые хвосты и такого же цвета канифоли глаза.

Убегать с приходом света волки не собирались. Наблюдаю, как животинки, воодушевившись сородичем, затащенным мной на дерево, начинают и сами пробовать освоить новые просторы. У них это к нашей радости не выходит. Сидеть на дереве предстояло еще долго. Нужно только сесть по-другому, а то уже затекло все.

Пересаживаюсь лицом к стволу и неожиданно замечаю на стволе, куда я бездумно прислонялась, раздавленную мной букашку. Жалко. Беру маленькое тело с поломанными крылышками и рассматриваю. Крылья у таракашки невероятно красивые, как платье, одетое однажды на свидание. Жаль, что эта наряженная красавица уже не станет невестой.

Живот урчит, и я начинаю рассматривать букашку, исходя из гастрономических интересов. Нет, такое я есть не могу. Налетевший ветер сдувает маленький трупик, оставляя на ладони пыль с крыльев.

— Что? — спрашиваю у укоризненно смотрящего на меня зверя. — Нужно было съесть таракана?

Пес зевает, кто его знает, что имея в виду.

Скучно. Голодно. От безделья  начинаю экспериментировать. Голод это не унимает, зато зуд в руках успокаивает. Даже экран с антенной убираю подальше - а то его разберу. Пробую преобразовывать все попадающееся мне под руку: веточки дерева, зеленые наросты и куски коры, которые удается оторвать. Но ничего не поддается и не становится лучше, напротив, съёживается, сгорает или рассыпается. От таких экспериментов у Вантаблэка шерсть дыбом встает. Но я упорная - развлекаю себя, пока в радиусе досягаемости не остается ничего, кроме пса, ветки, на которой сидим, и одежды.

Смотрю на солнечный луч, падающий ко мне на ладонь.

А почему бы и нет. Фотон - эта тоже частица, а значит, я могу ее преобразовать. Главное поймать, преломить и придать форму. Интересно, почему в школе всех альвов держали подальше от фотонных установок и строго запрещали работать с такой потрясающей частицей?

Позволяю свету проникать между ладоней и закрываю глаза. Уже точно знаю в какую форму облику – раздавленной мной таракашке с крыльями. Обидно за смерть такой красоты.

Открываю глаза и ахаю. Из ладоней вперед длинными усиками, расправляя отлитые из света крылья, вылезает точь-в-точь та букашка. И начинает порхать, даря солнечный свет каждым взмахом крыльев. Она садится на нос Вантаблэку, от чего пес фыркает, это пугает новорожденную, и она летит за далекие деревья, продолжая светиться сквозь решето ветвей.

Мне хочется продолжить экспериментировать с фотонами, но походу - время опытов закончилось.

— Иоанна! — разносятся по лесу взволнованные голоса.

Волки обречённо снимаются с места и бегут, низко опуская головы. Чего они ждали, кто мне скажет? А вот спасители, смотрят они недобро. Так на меня учитель смотрел, перед тем как линейкой по рукам избить. Спускаться резко расхотелось. И тут хорошо.

Внизу собрались все женщины и всерьез обсуждают возможность повалить дерево. Я себе это даже представляю. Дерево падает, я тоже - переломов двадцать, плюс сотрясение. Спущусь. Самое важное я уже сделала – отец получил послание и скоро меня спасут.

— Спускаюсь я! Спускаюсь! — ору бегающим альвам. — Пойдем?

Мое предложение черному псу не нравится. На дереве тихо, а внизу какие-то женщины снуют. Но не сидеть же ему тут вечно? Он думает о том же, неуверенно прижимает уши и тяжело вздыхает, прям как человек. Поднималась-то я на адреналине, а сейчас в полной мере ощутила вес этой животины. Ох, и тяжелый же! Тяжёлый и не согласный с транспортировкой в виде груза на шею.

Наш прыжок вниз вызывает у женщин дружный визг ужаса. Судя по воплям, они решили, будто я кончаю жизнь самоубийством. А я по веточкам, по веточкам и вниз. Приземляюсь с охоньем, с грузом-то. Отпускаю пса, выдергиваю из ноги колючую штуковину и, насупившись, смотрю на старшую альву, которая временно теряет дар речи и никак не может его найти. Только взметнула вверх руки и сказала: «Ах!».

 Остальные мнутся на месте, молчат, хотя вижу, отшлепать хотят и наорать. На пса поглядывают, ужасаются.

— Это Вантаблэк, он мой пес, — мое заявление далеко не успокаивает альв, ужас на лицах проявляется с новой силой.

— Это же одинокий призрак, — внезапно визжит Кари и хватается за палку.

 Подобное действо так возмущает черного пса, что он, немедля, кидается на кудрявую альву. Еле успеваю вцепиться в собаку, останавливая.

— Стоп! Вантаблэк! Что за поведение?! — отсчитываю я его как младшекурсника. И это так удивляет пса, что уши его прижимаются к голове. — А ты, Кари, положи палку!

— Буду я всяких иносферников слушать! — в ответ визжит она, явно нуждаясь в успокоительном. Гляжу - и остальные женщины не прочь взять в руки оружие.

Не могу понять причины такого поведения. 

Внезапно пес вырывается, отряхивается и уходит так же бесшумно, как и пришел, растворяясь в пространстве без всякой тьмы. Вот тут у женщин и развязываются руки.

— Что же ты делаешь, окаянная?!!

Желание постучать по рукам у них было (да и по голове, для проверки наличия мозгов), но они ограничиваются словами, значения которых я не знаю. Кричат, охают, сбрасывают напряжение. Готовятся мне мстить самой тяжёлой работой.

Чувствую, ждет меня тяжелый день.

***

В окружении «волков» день начался и у Агнара. И он знал всех этих волков в шкурах стариков по именам. Зубы старейшины не скалили, но смотрели заинтересованно, вот-вот облизнуться. Как-никак, а впервые за много лет заманили они конунга в родные чертоги. Выглядели довольными, но головами для порядка качали.

— Эк-какая невидаль, в добре иносферном притопал, — ворчал старейшина Трюгге.

Ему вторил голос Ранди:

— Остричь влас до обряда и первого дитяте, какое неуважение!

Следующим высказался младший старейшина – Гален:

— Эка невидаль обувку в жару такую носить, от земли отгораживаться.

Последним упрекал Йооар:

— Негоже конунгу правилами поступать.

Один лишь Магнус смолчал. Слишком хорошо он знал шкодника-самодура, которого ни крапивой, ни нравоучениями не переубедить и не усмирить. Как и знал благородного конунга, живущего на благо Свартальта, в которого вырос тот шкодник.

Агнар не спешил следовать правилам и переодеваться в одежды конунга, он прилетел прояснить детали похищения несчастной девушки и вернуть родителям эту невольную жертву чужих обычаев. 

— Где юная альва? — спокойно спросил он. Впрочем, доля раздражения просочилось в его спокойный тон, разом обрезав нить причитаний. 

Старики нахохлились, словно зяблики на ветру, и передали право слова старшему. В надежде, что уж он-то найдет управу на сорванца-переростка.

Магнус крякнул, устроившись на сидушке поудобнее.

— Сын Каспии, конунг Каспии, вскормленный холмами Каспии и домом Альвгейр, Агнар! — эта речь не произвела должного впечатления на темного альва, продолжающего хмуро взирать на отвлекших его от дел старейшин. Пафосно возведший к потолку руки Магнус обреченно их опустил. — С тобой услады нет, — подвел итог он.

— А с вами политической каши не сваришь, зато конфликты заваришь, — подвел мужчина ответный итог, легко переходя на язык старейшин. — Почто иносферку похитили, так долго мир устанавливаемый под угрозу поставили, Льесальта повод на нас покуситься дали?! Неужто не мил вам родины край, поля зеленые, горы возвышенные и девки смуглые?  Хотите прогресса с гарью и копотью? Можно устроить! Будет вам и истребления, и резервации! — резко переходя на современный язык, закончил Агнар.

Магнус погладил бороду и кивнул, не выражая беспокойство.

— Сие известно нам. Посему в жены взять ее должен ты, им бумагу снести и заверить в чинах стоящих над всем людом.

Конунг возвел глаза к потолку, набрался терпения и заспорил с новой силой.

— Была бы девка обычная, со счетов списали не задумываясь, на второй день бы уже поздравили. А если бы проблемная, еще бы спасибо сказали. Но вы же альву светлую забрали! — напирал конунг, пытаясь разъяснить ведомую ему и непонятную им истину.

— Спасли, — поправил Магнус воспитанника. — Али забыл, по милости чьей сгинули светлые? Али память подвела, и сказ о порабощении выпал из головы буйной?

Агнар нахмурился. Если думать в таком ключе, то выходило так, будто он в получившемся противостоянии «плохой парень», пытающийся у «хороших» забрать девушку и отдать плохим, которые пустят ее на вторсырье.

— А нас-то кто спасет, — угрюмо спросил он. — Один прорыв – одна бомба, и нет больше жизни на сфере. И думаю, вы хорошо это понимаете, но упорствуете, вновь доверяясь бумажкам прошлых тысячелетий.  

— Мудрости тысячелетий, — снова поправил Магнус.

Конунг со вздохом в бессилии закатил глаза. Именно благодаря тем бумагам его и назвали Агнар, они же предсказали смерть его матери и отца. Слишком много совпадений. Не на что опереться и вскричать о лжи пророчеств.

— И где ваша жертва?

— В женском доме, где и положено проживать невесте Увода. Мудрости от старых и младых набирается.

Темный представитель невольно хмыкнул, не сдержав улыбки. Он представил, как дитя технологий постигает мудрость дойки и стирки, ежесекундно хныча об отсутствии автоматов и дорог.

— Согласен невесту принять? — задал главный вопрос старейший, увидев эту улыбку.

— Приму и домой увезу. Поэтому подайте ее сюда. Живее!

 

***

Перебираю крупу.

Когда передо мной поставили мешок крупы и три чашки, я не поняла смысл наказания. Час спустя начала подозревать женщин в чрезмерной жестокости, а через пять готова к полному сотрудничеству.

Одно зернышко целое - в правую миску. Второе надгрызенное – в центральную. Жаренный таракаш и требуху от зерна – в левую. Монотонность задачи убивает мозг. Отсутствие творческой искры заставляет впадать в уныние, когда даже сам факт похищения не смог заставить разрыдаться над горестной судьбой. А вот крупа смогла, слезы уже щеки залили.

Утешитель появляется внезапно. Влез в окно тот самый пес из леса. Подходит ко мне, облизывает лицо, тыкается мокрым носом и ложится у ног, прикрывая мордочку хвостом.

— Вантаблэк, один ты мне тут друг.

— И мы, — еще одно внезапное появление. Сестры выпрыгивают из-за двери, как две пружинки из развалившегося автомата. Чуть крупу из-за них не рассыпала. Судя по удару головой об дно стола, пес удивляется не меньше моего. — Помогать пришли! — заявляют они хором, заползая под стол, проползая мимо опешившего четвероногого и вылезая уже возле меня. Одна слева, вторая справа.

Схватили по миске, зачерпнули крупы и со скоростью перерабатывающей машины раскидали эту горсть по мискам. Хвать – новая горсть. На пса эти девушки глянули разок с опаской и больше не замечали.

В компании дело идет быстро и заканчивается раньше, чем успеваю это понять. Осиротевший опустевший мешок сложили и убрали, чем дальше заняться мне уже придумали.

— До темноты нас за ягодой послали, — смущенно признается Сиба.

— А мы тебя увидали, посочувствовали и остались, — тонко намекает Урд.

Понимаю, к чему они клонят, и встаю, с трудом разгибая спину. Не знаю, что такое ягода, но раз посылают таких юных альв, значит - не опасная штука. Пока идем, альвы просвещают меня в этом вопросе, Вантаблэк метет хвостом впереди, периодически оглядываясь. Идем мы в лес, и чем ближе к нему, тем кучнее девочки, и тем быстрее бежит зверь. Вот уже и деревья, черная собака окончательно скрывается за деревьями, а мы, вооружённые корзинками, застываем у кромки.

Сиба и Урд синхронно падают на колени и кланяются, смешно походя на брошенную на пол одежду.

— Святибор, Святибор, ты даешь нам еду и кров, дай сегодня ягод. Не обижай, не обдели гостей своих, — причитают они. Под их взглядами приходится и мне уподобиться кучке одежды и тоже пробормотать ту чушь.

Поднимаемся и входим под тень деревьев. Кажется, черный пес мелькнул где-то справа, но не спешу его звать, вдруг там не он. Чего-то от меня хотели же волки недавно, не уверена, что их хотение не связано с моим калеченьем. Какофония звуков уже не раздражает, даже нравится. Из нее удается выделять отдельные ноты, которые радуют не хуже звучания шестеренок механизмов.

Замечаю, что в лесу я чувствую себя уверенней, чем сестры. И вправду, словно в гостях.

Ягодами оказываются колючие кусты (мгновенно получившие от меня статус ненавистных), вернее то, что они прячут. На колючих ветках висели черные морщинистые штучки, очень похожие на свернутую в шарик воздушно-пузырчатую пленку, которую я так любила тормошить в детстве, по одному лопая пузырьки. С этой черной штукой так развлекаться не вышло. Надавила и оказалась с кашей мазута в руках. Пришлось оттирать казус о бархатистый лист какого-то дерева. Кстати, а как это дерево называется? А вот это, такое большое и раскидистое?

— А это что? — указываю на запримеченного гиганта.

— Царь Дуб, — отвечает Урд, едва глянув в ту сторону.

Собираю пару ягодок, чудом не поранившись о шипы, и вновь смотрю на дуб. Дело в том, что оттуда на меня тоже смотрят. Крупный такой, с крыльями и маленькой головой.

 — А это?

Вновь око мне повернулась Урд. Сиба уж больно глубоко забралась в колючий куст и не могла поднять голову, не ободравшись. Альве потребовалось некоторое время, чтобы присмотреться и увидеть крупную птицу.

— Ох ты ж! Это царь всех птиц – орел!

Сиба-таки поднялась, вся изранившись о колючий куст - так сильно хотела орла посмотреть.

— Летать такому положено высоко, глядеть далеко, нечего ему на земле делать, — удивляется она, задирая голову и с открытым ртом наблюдая, как орел смотрит на меня немигающим взглядом, находясь на нижних ветках. Услышав девушку, принимает ее слова на веру и раскрывает крылья, которыми мог бы даже меня скрыть целиком. Один взмах, и он исчезает с наших глаз. А мы еще долго переживаем это событие. 

Сестры рассказывают много интересного: про деревья, про птиц, про зверей. И замечают, что «больно люба я им».  Волки на дерево загнали, орел лично прилетел, призрак за мной тягается. Не стала им заявлять, что от такой любви мне некомфортно, но задумалась.

— А почему царь? — спрашиваю, негодуя. Помню, царем владельца Льесальта называли, вернее королем, а тут деревом и птицу так кличут.

— Дерево дом дает, пищу нам носит. Потому и важны они как великие цари, — пояснила Урд, старательно возвращаясь к сбору ягод. — Разве у вас не так?

— Дом нам дает управдом, а пищу – пищпром, — лениво тянусь к черной ягоде.

Вижу непонимание на лице Урд, но объяснять тем, кто не знает про лампочки такую сложную систему жизнеустройства как на Льесальта, увольте.

Постепенно стало трудно различать ягоду, в лесу потемнело.

— Эх, еще не набрали лукошко, а уж воротиться пора, — грустно заявляет Урд Сибе, которая чаще клала в рот, чем в корзинку.

В ответ на это, решаю попробовать вчерашний трюк. Признаться, хочу потянуть время. Мне уютнее под тенью деревьев, чем в том доме, где постоянно надо работать. Ловлю солнечный луч, и уже в следующую минуту из ладоней вылетает букашка с крыльями. Сестры не видят, как я делаю это насекомое, и сильно удивляются, когда такое существо пролетает над кустами ягод.

— Какая бабочка! — восклицают они. — Солнца деточка!

Ухмыляясь, повторяю трюк. В этот раз сестры видят, кому обязаны новому источнику света. От удивления у них глаза на лоб вылезают. А вокруг уже не меньше восьми крылатых красавиц порхают.

— Ух, ты!!!

А мне не сложно, пусть еще парочка летает! Вот только, ягоды забыты, а лукошки перевернуты.

Так и возвращаемся, с лукошками ягод вперемешку с сором и с солнечными бабочками, порхающими над головами. Их уже целая стая, сестры уморили своим: «сделай еще!» Итогом стали вытянутые лица остальных жительниц женского дома. Они аж на забор влезли узнать, что так светится. А тут мы в ворота входим.

— Как в сказке, — прошептала маленькая Аса. — Фея крылышками машет - свет дарит.

— Подумаешь, — сложила на груди руки Кари, у которой коленки задрожали от увиденного.

В себя женщины пришли быстро. Корзину забрали, за стол усадили. Оказалось, нас так долго ждали, что ужин без нашей помощи состряпали.

Великий прогресс, как же я голодна. Ноги ели волокла, когда из леса шла. Здешнюю воду попила, живой осталась. Впрочем, сил это не вернуло. А вот пищу… смотрю на нее неаппетитную и никак не могу в рот засунуть. Сестры так ягод наелись, что тоже в тарелке лишь ковыряются, а я ничего попробовать не сумела. Противно.

На меня смотрят и молчат. Но вижу – назревает серьезный разговор. Когда тарелки забрали, он начинается:

— Птица ясная, птица красная, крылышками машет – весть шлет. Весть в венках ногами бьет, головою кланится – хорошая весть. Не далечи как к ночи пришла, жениха сулила девице ясной, всем известной. — Захлопотала вокруг меня Валька. — По утречку, к жениху да под яблоньку Иоанна идет.

Слышу, как остальные женщины недовольны таким раскладом.

— Как же так! — громче всех недовольна Кари. — Года не прошло, приданного не собрано, а уже невеста?! Я больше подхожу, уже год сижу, приданное коплю, за скотиной хожу, детей рожать могу и молода я еще! Негоже этой иносферке в невесты идти!!! — воет аварийной сиреной она, заставляя прижимать к голове уши. Громко и противно. Кажется, орет и на вдохе, и на выдохе. Знаю, это физически невозможно, но у нее получается вопреки физическим законам.

— Угомонись, гадина, — встали на мою защиту сестры. — Сама ни рыба, ни мясо. А все в невесты!

— А ну, подменыши, хвосты поджали! — яда у Кари и на сестер хватило. — Женихов нет и не будет, крысы подколодные! За три монеты купленные! Вам в доме женском не место, за грехи отцовы держат! А все глас да поднимать на настоящих невест!!!

Сиба не выдерживает и бросается на Кари, ловко вцепляясь ей в волосы. Урд вначале замялась, но тоже от боя не бежала. Маленькая альва с писком скрылась под столом, старшая Валька бросилась разнимать, Оддкатла ей помогать спешит, я же сначала к двери кидаюсь, но останавливаюсь. И берусь за ведро с водой. Так всех и поливаю.

Стоят, отекают, глазами как огоньками мерцают.

Ставлю ведро. Сглатываю и пячусь к себе в комнату. Еще и дверь подпираю, на всякий случай. Еще долго слушаю, как женщины ругаются, убирают беспорядок и говорят о моей «скромной» персоне. Затем все стихает. И вот когда я уже дремлю, слышу: в дверь скребутся. Думаю, что Вантаблэк пришел, и бездумно открываю.

— Сиба, что тебе?

Входит она быстро и бесшумно закрывает дверь.

— Иоанна, слушай…

— Яна, не Иоанна.

— Подумали мы, подменышей жизнь как тюка поношенная, горька как редька без меда. Правду про монеты сказала гадина. Не быть нам невестами покуда оставлены в доме женском. Ты возьми нас завтра с собой. Спаси нас с сестрой. Правило есть, если богатств не собрал, вместо приданного подруг незамужних вести. А там уж замуж на новом месте и выдать можно, среди друзей жениха найти мужей. А покамесь не вышли, так задарма вместо невесты работать, а те красоту растить, да за детьми ходить. Возьмешь?

— Да, почему бы и нет, — смысл сказанного я не поняла, но ощутив, как важно согласие, не посмела отказаться. И мне тут же бросаются с благодарностями на шею. 

Инженерные технологии, как все здесь страшно. Надеюсь, отец уже в пути. А то уже завтра придется драться за собственную честь.

***

Капитан пограничного поста едва не уронил контрабандный бутерброд в контрабандный чай, когда дверь его кабинета внесло в помещение вместе с Ансельмом и висящими на нем охранниками.

— Простите, капитан, — прохрипел самый несчастный охранник (его придавило тяжелым альвом), — не смогли удержать!

Глава тяжело вздохнул, отложил контрабанду и жестом приказал своим подчинённым удалиться. Воинствующий отец и глава станции остались наедине.

— Гражданин сферы Льесальта, Ансельм Нотбек, чем обязан в столь неподходящий час, — кивок на стол с бутербродом и чаем, — вашему визиту?

— Дочь связалась со мной, — потрясая экраном, заявил Нотбек и отдал аппарат, на котором четко вырисовывалась нить сигнала и место ее исхода, несколько смазанное решеткой Свартальта.

Энгас посерьёзнел, подключил экран к системе и прогнал по базе. Высветилась область с неровными краями.

— Она говорила о своем местоположении?

— Да, о большем холме и женском доме в Каспии.

Капитан Энгас нажал несколько кнопок, и неровное пятно уменьшилось в три раза.

— Полагаю, Ваша дочь здесь, — наконец вывел результат капитан и указал на маленькую точку, изображающую дом.

— В таком случае, собираемся! Нужно ее забрать!

Капитан глубоко вдохнул и выдохнул. Он не беспокоился так сильно о девушке, как об ее отце, нависавшем над ним. Тем не менее, время, когда должны были уже поступить вести от похитителей, прошло. И если с гражданкой Льесальта на Свартальте что-нибудь случится, ему же по шапке получать. Таким образом, мужчина выбрал наименее болезненное решение в этой проблеме.

— Хорошо, если завтра не поступит запрос на полагающуюся в таких случаях встречу с представителями жениха, то мы проведем внеплановую секретную операцию. Выкрадем Вашу дочь обратно.

— В семь утра, — твердо потребовал Нотбек.

— В семь утра, — согласился капитан Энгас.

Добавить комментарий

Войти с помощью: 

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *